Наверное, это десятый "Вишневый сад" на моей зрительской памяти. Видел я и Фирса в матросском танце, и Раневскую на рельсах, и вооруженных топорами путейских рабочих в желтых кофтах.

Режиссер Валерий Ахадов устами "рыжей" Шарлотты Ивановны объявляет, что по ходу представления публике будут показаны фокусы. Так и есть: чеховские герои поливают друг друга фонтанами слез, пускают друг другу бутафорскую кровь, глотают бильярдные шары, ходят колесом, танцуют канкан и шлепаются, спотыкаясь о связки старых книг, вываленных на пол из дорогого многоуважаемого шкафа.

В современном авангардном театре это дело общепринятое: исходят из Чехова, а приходят как к сверхзадаче к шутовской аттракционности, не столько осовременивая, сколько "прикалывая" классика.

Здесь обратный эмоциональный маршрут: исходят из шутовства как из неизбежности, а входят в традиционный чеховский мир, и там герои влюбляются, целуются, плачут и стоят друг перед другом на коленях, прощаясь за мгновение до того, как этот трогательный мир вырубит под корень Лопахин, подозрительно похожий на нового русского... думца.

Замечательно, что этот прикрытый бесовщиной искренний реквием сотворен в таком крутожелезном месте, откуда и не ждешь сантиментов - близ горы Магнитки, спектакль поставлен в Магнитогорском драматическом театре имени... разумеется, Пушкина.

Испокон веку театр этот звался Донским - с присовокуплением имени Веры Комиссаржевской (поскольку именно в Новочеркасске состоялась когда-то ее первая триумфальная антреприза). По мере реабилитации казачества как класса театр уже в наше время возвели в чин казачьего - в видах восстановления соответствующей культуры.

Казачья культура - воинская. Риск, напор, победа! Без сдачи на милость. И любовь такая же. Коса на камень - горшок об горшок, кто дальше отлетит. Разлетелись: он - в новую женитьбу, она - в свое замужество. Вновь свиделись на ее свадьбе. Оба вспыхнули, нога в стремя, невеста в седло к прежнему возлюбленному - и поминай как звали! Нынешний жених - в седло же! Погоня! Поединок!

Оба мертвые в лужах крови. И оба правы. Виноватых нет. Бог всех успокоит. То есть упокоит. С тем и завершается тризна, венчающая спектакль, полный русского безудержа и испанского огня...

Почему испанского? Потому, что Леонид Шатохин поставил на казачьей сцене "Кровавую свадьбу" Гарсиа Лорки. Знатоки говорят, что по накалу это зрелище сравнимо с тем, как обжигающе играли пьесу в чечено-ингушском театре (в домятежные времена). И еще: что оно спорит с тем, как играют эту пьесу в Московском театре "Сопричастность" - интеллигентно и мудро, с упором на то, что "виноватых нет".

Здесь казачий вариант: мужчина есть мужчина, он танцует с цветком в зубах, а потом идет драться. И он убьет. Или будет убит. Это вечно под казачьим солнышком, то есть под луной, смутным светом которой залита сцена, сотрясающаяся от яростного танца и от падающих тел.

Что-то заставило меня по ходу действия предаваться подсчетам. На сцене бывшие фронтовики. В 1941-мимбыло: одной - 16, другой - 18, третьему - 20... С той поры одна, вырастив своих и чужих детей, состарилась в заботах, другая состарилась в одиночестве, третий, выбившись в начальники, охамел и окулачился... Теперь им за 50 или "хорошо за 50".

Значит, "теперь" - это начало 70-х. А поскольку, как сказано в преамбуле, "время действия - немного раньше наших дней", то время написания - немного позже: середина 70-х (та самая пора, когда автор пьесы утверждался как драматург).

Я все это высчитывал, потому что чувствовал, как меня хотят убедить, будто время действия много ближе к нам. Поминают Афган, например. Или читают "Отче наш". И без конца крестятся.

Увы, сильнее "Афгана" действуют проговорки вроде "хоккея", на котором отводят души люди брежневской эпохи. Из-под православного оклада торчат, уши позднесоветских облав. Левая машина кирпича. Дачка, выстроенная на "нетрудовые доходы". Цветной телевизор на дачке - объект антимещанской ярости. Желание все бросить и пойти... нет, уже не к светлому будущему, а "куда глаза глядят". Это застойное отчаяние плохо согласуется с елеем, зато хорошо с водкой: идти, в сущности, некуда, и единственный способ заявить свой протест фарисейской власти - это демонстративно напиться.

Я ждал, чем же наполнит старейший театр Удмуртии "драматическую историю", поставленную москвичом В.Кузнецовым по пьесе москвича Эд.Володарского в декорациях садового участка на окраине столицы (название спектакля "На окраине"). Я воображал, каким ядом наполнили бы этот сюжет столичные постмодернисты от рампы.

Актеры Сарапульского театра сыграли иначе: с такой верой, с такой серьезностью, с такой самоотдачей, что именно это и стало для меня настоящим зрительским откровением.

...И главным впечатлением от спектаклей Третьего театрального фестиваля малых городов России.