Я ЛЮБЛЮ ТЕАТР !

Разглядев издалека в глухом утреннем тумане желтые огни трамвая, не больше - не меньше, ровно сорок человек выстроились в длинную шеренгу вдоль самых рельс и сурово смотрели себе под ноги, и, чем ближе был трамвай, тем больше было напряжение, казалось, вот-вот и ринутся они, все по цепочке, под неумолимо вращающиеся колеса. Решительно смотрели они себе под ноги.

На тридцать шестой - тридцать седьмой минуте моего пребывания в трамвае среди сопения, покашливания, храпа и мелодий мобильных телефонов, совсем не радующих барабанные перепонки по утрам, я расслышал голосок маленькой девочки: «Пап, смотри, в трамвае студентов больше, чем людей!» Ребенок всему удивлялся, а мужчина пыхтел, лез из кожи (кожаная куртка трещала по швам), борясь за жизнь дочери. Он шел, как ледокол. Она, задрав свою рыжую кучерявую головку, изумленно изучала наши вытянутые, бледные от нехватки кислорода лица. Боритесь за жизнь тех, кто удивляется этой жизни!..

Быстрая вспышка... Короткое озарение... Я увидел в той девочке ЕЕ, увидел такой, какой она, наверное, должна была быть в своем раннем детстве. На сей раз ОНА пришла из прошлого, но иногда, в другое время, при других обстоятельствах, приходила из будущего. Я готов поклясться вам всем, чем вы предложите, что видел ЕЕ, качающейся на детской деревянной лошадке и в старческом кресле -качалке, однако, по невнимательности своей, я так и не увидел ее, настоящую, верхом на живой, настоящей лошади.

Девочка обеими руками изо всех сил держалась за отца...Совсем, как ОНА за своего, когда он только вышел из мест заключения. На протяжении всего его срока ОНА посылала ему «передачки»: какой-нибудь гостинец, письмо и мои стихи, переписанные из газеты. ЕЙ исполнилось шестнадцать, когда ОНА обняла отца без ограничений, а не далее, чем через год, познакомилась со мной, увидев в трамвае лицо из той самой газеты.

Не я ЕЕ встретил - ОНА встретила меня. Считая себя исключительно удачливой во всех отношениях, ОНА и знакомство со мной приписала этому своему свойству.

Из многих ОНА оказалась единственной, кто с легкостью «проглотил» тот факт, что, при всем желании, ЕЕ будут любить меньше, чем любят литературу. Когда же я сильней, чем в предыдущий раз, прижимал ЕЕ к себе и жарче, чем в предыдущий раз, начинал ЕЕ целовать, не унимаясь и повторяя, что люблю только ЕЕ, ОНА вздрагивала, строго на меня смотрела и грозила пальчиком: «А как же она?! Ты забыл? Ты любишь только литературу!» Признаюсь без ложной скромности, то же мне говорили и до НЕЕ (и после - ска-т жут), но говорили так, будто обвиняли, при чем, обвиняемый, я не мог и не пытался скрыть, что мне льстит выслушивать отчаянные угрозы подруг, грустные предсказания друзей. ЕЕ же понимание, ЕЕ же одобрение доводило меня до слез, хотелось протестовать.

ОНА любила лишь театр, и я был зачарован и не сводил с НЕЕ глаз, когда ОНА, сидя со мной на «галерке», не аплодировала вышедшим для аплодисментов в конце спектакля артистам, а, сжимая и разжимая ладошку, как бы прощалась с ними. Нет, «До свидания!» - шептала ОНА, потом, опустошенная или, напротив, наполнившаяся - шелестом кулис, огнями сафитов, музыкой скрипок, засыпала на моей груди. Просыпаясь, ОНА снова бежала в театр, но уже для того, чтобы самой однажды выйти на сцену.

В тот день мы все-таки добились приема у одного известного театрального режиссера, добились, при том, что оба понимали, что ОНА еще не готова. Нас встретила красивая женщина, бальзаковского возраста или около того, и предложила сесть. Меня не оставляло ощущение, что все это проделала сама «прима». Но нельзя сказать точно, то ли ты видишь вблизи, что всегда видел только издалека. Мы объяснили, для чего мы сюда пришли и кто кого сюда привел, и режиссер и «прима» соединили взгляды на НЕЙ. Я заметил, что ОНА нравится им.

"У вас, девушка, и это сразу бросается в глаза, есть внешность..." - одобрила "прима". Режиссер кивнул, соглашаясь с наблюдением своей главной актрисы, и сказал: «Может, мне показалось, когда вы вошли и поздоровались...У вас с дикцией есть проблемы? Скажите громко: "рак", "рыба"!"

Боже! Я готов был убить ЕЕ, когда ОНА, едва не плача, но упорно повторяя раз за разом: "г-х-ак", "г-х-ыба", мучилась и мучила меня! ОНА ничего не могла с собой поделать, а режиссер продолжал требовать, вытягивать из нее: "Рак! Скажи: "рак"! Рыба! Скажи: "рыба"!", и так, словно хотела поймать верное звучание, ОНА хватала воздух ртом, как рыба, но на выходе снова - только: "Г-х-ак, г-х-ыба".

Помню, что я и "прима" остановили их.

"Девочка, - сказала она, - вам нужно исправить дикцию. Но я не слышала, чтобы в вашем возрасте это было возможно. Обычно дикцию правят в детстве. Но попробовать, думаю, стоит..."

"Да, попробуйте, - поддержал режиссер, - если получится, приходите..."

Мы спускались по лестнице, когда "прима" окликнула нас: "Летом...приходите летом. У нас начнется набор на обучение. Не откладывайте, подготовитесь - поступите. А вы, молодой человек, учтите, что она будет уставать, будет поздно заканчивать, будет поглощена только этим. Выдержите?".

Я улыбнулся: "Знаю. Я сам такой!". «Ну, тогда..." - "прима" пожала плечами.

Мы вышли из театра. ОНА взяла меня под руку. Мы сошли по ступеням, свернули на аллею и, медленно шагая, все молчали. Другого варианта нет - мы были наполнены.

«Я люблю тебя!» - тихо прозвучало от НЕЕ. Я, как пружина, напрягся. Я ждал от чего-то в тот момент, чего-то меньшего, но никак ни этого. Ни разу, ни разу - от НЕЕ, и вот...

Это - словно быстрая вспышка, короткое озарение, а за ним -следующее: от невнятного шепота: «Я люблю тебя...» - переход к абсолютно четкому: «Я люблю...театр!»

Я понял, что сам домысливаю, сам хватаю воздух ртом, хотя и не желаю, но ловлю верное звучание: «Я люблю тебя» - «Я люблю театр», «г-х-ак, г-х-ыба» - «рак, рыба.......

Самое время было начать движение к дверям, если я хотел выйти на своей остановке. Сердце заколотилось: я сомневался, что еще хотя бы раз увижу ту девочку. Пора выходить. В дверях я обернулся: на меня гневно уставились глазки, утопающие в красном, изливающем пот из всех пор лице господина в велюровой шляпе, и я поспешно выскочил из трамвая...

Свой рассказ я хотел бы завершить признанием.

У меня уже несколько дней закладывается в голове основа для одной пьесы.

«Это - Павел. Ему сию минуту нужно услышать от Марии признание в любви. Он прижимает девушку к себе, испытующе-пристально смотрит ей в глаза и говорит: «Скажи, «Я люблю тебя!»...»

Девушка не желает сопротивляться и во все глаза смотрит на своего возлюбленного. Она заводит руки ему за голову и горячо шепчет: «Я люблю тебя!»

Сразу после признания, в одно мгновение, Павел сбрасывает с себя руки Марии, делает неуверенный шаг назад, опускает голову и, как побитый щенок, грустно смотря исподлобья, с усилием выговаривает: «Скажи, «Я не люблю тебя...»...»

Мария вспыхивает, в ее глазах появляется ненависть, презрение к этому ничтожеству. Она не переносит его не только на дух, но даже внешнего вида его она не переносит. Да, ее трясет от мысли, что он только что ее обнимал, и она, как железом по стеклу, выкрикивает: «Я не люблю тебя!... Сколько можно тебе повторять одно и то же по сто раз в день?! Я устала! Давай сделаем перерыв, ну, пожалуйста!»

- Но, Маша, кто из нас собирается поступать в «театральное», ты или я? Давай еще раз прогоним! -

Я ЛЮБЛЮ...ТЕАТР!